Отец начал поливать бензином все подряд. Опустошив обе канистры, он вдруг обернулся, увидел, что я стою просто так; и зашипел:

- Выливай быстрее, что стоишь! Давай, Бобби!

- Отец, - выдавил я. - Прошу... Не делай этого.

- Боже всемилостивый! - Он выхватил мою канистру и вылил ее на крыльцо.

- Отец, не надо... Они же ничего плохого не сделали. Только потому, что они другие... Только потому, что они живут в доме другого цвета...

- Они не должны быть другими! - ответил отец. Голос его звучал твердо, и я понял, что он по-своему прав. - Нам не нравятся другие! Нам не нужны здесь никакие другие! - Он вытащил из кармана тряпку, прихваченную на кухне, и начал рыться в карманах в поисках зажигалки.

- Пожалуйста... Не надо! Они нам ничего не сделали! Давай забудем об этом, ладно? Можно же просто уйти отсюда...

Зажигалка вспыхнула. Он поднес к язычку пламени тряпку.

Много старых, вспомнил я. И тех, у кого это впереди.

Это я. Верджил Сайке говорил про меня.

В этот момент я подумал о шестеренках. Миллионы и миллионы шестеренок проходят по ленте конвейера, и все они - абсолютно одинаковые. Я подумал о бетонных стенах завода. Я подумал о машинах, их постоянном глухом и ритмичном гуле. Я подумал о клетке серого щитового домика, потом взглянул в испуганное лицо отца, освещенное оранжевым пламенем, и понял, что он страшно боится всего, что за пределами этих серых щитовок, - случайности, возможности выбора, любого шанса, самой жизни... Он был напуган до смерти, и я в тот самый момент понял, что больше не смогу быть сыном своего отца.